Каждый утверждается, как может. Рори, например, даже себе не признавался, что прикипел к машинам не за скорость или удобства, вовсе нет, для него новая машина всего лишь возможность вернуться в тот квартал, где он родился в нищете и убожестве, и медленно проехать мимо домишек, на скамьях перед подъездами которых примостились старики, помнящие еще родителей Рори Инча – отца, неизменно шатающегося, и мать с обязательно растрепанными волосами и вызывающе торчавшим животом, обещавшим осчастливить мир еще одним Инчем; не повымерли еще те самые старики, чьи дети или внуки колошматили нещадно Рори Инча; еще шамкали щербатыми пастями те самые старики, что с трудом узнавали подслеповатыми глазами мальчика, которому за его норов неизвестные просверлили дрелью четыре дыры в животе, заклеили пластырем и швырнули для острастки непокорным на плешке, где собиралось хулиганье их квартала. Подростка едва спасли. До сих пор Рори Инч часто оттягивал рубаху и тыкал пальцем в четыре дыры на животе, сослужившие ему позже недурную службу как подтверждение того, что в него не раз стреляли… Врач сразу смекнул бы – липа, но громилы и мальчики с ножами не больно-то разбирались в тонкостях, а дыры в животе Рори Инча застревали в их памяти и остужали их головы, предостерегая буйных от резких движений и необдуманных выпадов. Позже никто и не требовал, чтобы Рори задирал рубаху, все и так знали: этого парня трогать не след,

Экклз рухнул в кресло, запихнул костыли за ширму, резкое движение – ширма зашаталась и едва не упала. Рори слышал об этом фокусе от других: иногда Экклз нарочно ронял ширму, чтобы сотрудник бросался помочь и, пытаясь понять по выражению лица, нравится ли Экклзу проявленная расторопность, устанавливал шаткое сооружение.

Рори приказал себе: если Экклз уронит ширму, поставить ее на место как ни в чем не бывало – улыбаться, конечно, не станет, но не станет и корчить недовольства.